Голосование

Как часто Вы бы хотели принимать участие в работе системного семинара?
 


Уемов А.И. ПОСЛЕСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ КНИГИ Л. ТОНДЛА «ПРОБЛЕМЫ СЕМАНТИКИ»

А. Уемов

ПОСЛЕСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ КНИГИ Л. ТОНДЛА «ПРОБЛЕМЫ СЕМАНТИКИ»

Книга известного чехословацного философа Ладислава Тондла «Проблемы семантики» посвящена сравнительно недавно возникшей и быстро развивающейся отрасли знания, относительно которой трудно определить — философия это или конкретная наука. С одной стороны, здесь обсуждаются традиционные для философии вещи, укладывающиеся в рамки проблемы: «соотношение языка и мышления, языка и объективной реальности». С другой стороны, методы решения рассматриваемых задач во многих случаях вряд ли могут считаться специфически философскими: здесь и использование логических формул, и прямые математические вычисления. И все это не является внешним по отношению к основной линии рассуждения. Использование логико-математического аппарата здесь неотъемлемо от существа аргументации. Выводы, которые являются результатом исследования, имеют не только философское значение. Они могут быть применены в сугубо прикладных областях, таких, как машинный перевод, автоматическое реферирование и т. д. Ситуация с семиотикой в указанном плане не уникальна. Она является довольно типичной для целого ряда отраслей знания, возникновение и бурное развитие которых мы имеем возможность наблюдать своими глазами. Такова кибернетика, такова теория игр, таков системный анализ. Их истоки связаны с рассмотрением философских проблем, но они быстро конституируются в качестве конкретных наук и находят очень конкретные приложения. Эти приложения играют существенную роль в развертывающейся в настоящее время научно-технической революции.

В связи с тем значением, которое имеет философия в генезисе этих наук, напрашивается аналогия с античностью. Тогда философия охватывала всю ту сферу знания, которую мы сейчас делим между физикой, химией, биологией и т. д. Все эти науки отпочковались от философии. И философия при этом не потеряла. Отдавая конкретным наукам проблемы, она приобретала новые— философские проблемы этих наук. Таким образом, оказывается, что философия как бы окружает каждую науку, от нее отпочковавшуюся: она стоит и в начале, и в конце ее.

Книга Ладислава Тондла является очень хорошей иллюстрацией этого положения применительно к семантике. Читатель может видеть, каким образом философские проблемы, такие, например, как проблема реальности универсалий, борьба вокруг которой была в центре философских дискуссий на протяжении многих веков, кантовская проблема соотношения аналитического и синтетического знания и т. д., становятся проблемами конкретной науки. Вместе с тем представляют большой философский интерес новые проблемы, возникшие в связи с развитием семантики, такие, как проблема критериев смысла, редукции теоретических понятий и т. д.

Та роль, которую играет философия в постановке и решении проблем семантики, приводит и к ряду существенных трудностей. Философия в отличие, скажем, от физики или геологии не является единой наукой. Философия партийна. Она выражает мировоззрение определенных классов. Классовая борьба проявляется в борьбе философских направлений. Диалектическому материализму противостоят различные разновидности идеалистической философии. В возникновении и развитии семантики как определенной отрасли научного знания большую роль сыграли работы философов позитивистского направления, таких, как Витгенштейн, Карнап, Тарский и т. д. Несомненно, что позитивистская точка зрения не могла не наложить своего отпечатка на решение многих проблем семантики. Это явилось одной из причин того, почему в свое время в нашей литературе было распространено отрицательное отношение к семантике вообще. При этом семантика как научное направление зачастую отождествлялась с определенным способом ее использования для решения психиатрических и социальных проблем, который предлагался Кожибским, Хаяковой и другими представителями так называемой «общей семантики».

В настоящее время негативизм в отношении к семантике как к научному направлению полностью преодолен. Появился ряд книг по семантике, в которых ее проблемы исследуются с марксистских позиций. Монография Л. Тондла является из них наиболее обстоятельной.

Автор детально анализирует различные подходы к проблемам семантики, выраженные в работах ее основоположников. Он подвергает аргументированной, глубокой критике позитивистские установки, в особенности основу позитивистской концепции в области семантики — так называемый верификационный критерий смысла.

Согласно этому критерию, смысл того или иногоутверждения отождествляется со способом его проверки. Положения — к ним позитивисты относят большую часть положений материалистической философии,—не допускающие непосредственную проверку чувственными данными, объявляются бессмысленными. Ладислав Тондл убедительно показывает несостоятельность верификационного и связанного с ним операционального критерия смысла.

Несмотря на большой объем работы, в ней не охвачены все проблемы семантики. Автор сосредоточивает свое внимание лишь на тех из них, которые непосредственно связаны с методологией науки. Вместе с тем ему приходится—и довольно часто—выходить за рамки семантики, в область того, что называется логическим синтаксисом и прагматикой. И это понятно, ибо семантика, синтаксис и прагматика составляют одну науку — семиотику, науку о знаковых системах.

Отдельные части этой науки конституировались в известной мере независимо друг от друга. Поэтому они не являются результатом развития единой науки, а скорее наоборот, сама семиотика является результатом слияния синтаксиса, семиотики и прагматики в единое целое. Такое слияние произошло в 30-е годы. Основополагающей в этом отношении является работа Морриса «Основания теории знаков». (Morris Ch. W. Foundations of the Theory of Signs. In: International Encyclopedia of Unified Science, Chicago, 1938.)

Естественно, возникает вопрос. Обычно возникновение новой науки связано с обнаружением нового объекта исследования. Так, например, возникли ядерная физика, химия полимеров, радиоастрономия и т. д. Что касается.

-знаковых систем, то они были известны с самой глубокой древности. Знаковые системы давно применялись химиками, без знаков не мыслится математика. Наиболее существенной для человечества знаковой системой, несомненно, является язык, на котором общаются люди. И наука о такой знаковой системе—лингвистика, или языкознание, — является одной из наиболее древних. Она возникла еще в древней Индии и древней Греции. Сами понятия синтаксиса и семантики языковедческие. Они давно применялись лингвистами, и мы с ними знакомимся еще на школьной скамье.

Тем не менее языкознание—это еще не семиотика в смысле общей науки о знаковых системах. Языкознание стремится исследовать всё о языке. Например, в плане языкознания очень существенно различие между

-звуковым знаком и графическим. Учителя сердятся, когда ученики путают звук и букву. Но ученики, путая это, ло своему правы, ибо в определенном плане, а именно в плане семиотики, который они, по-видимому, интуитивно чувствуют, это различие несущественно. Зато оказываются существенными другие различия.

Необходимость выделения из языкознания специфически семиотических проблем и создания особой науки с знаковых системах чувствовали сами лингвисты. Во всяком случае, эта идея совершенно отчетливо высказывалась на рубеже XIX и XX веков знаменитым французским лингвистом Фердинандом де Соссюром, основателем структуралистского направления в языкознании. Ф. де Соссюр обратил внимание на поразительную аналогию, которая имеет место между правилами грамматики и, скажем, правилами шахматной игры. Рассмотрение такого рода аналогий, несмотря на всю их странность, шокировавшую многих лингвистов, оказалось чрезвычайно полезным для развития знания. Эти аналогии и позволили выделить специфическую сферу исследования, составившую предмет семиотики. В этом предмете оказалось объединенным то, что ранее относилось к самым различным наукам.

Такого типа процесс является характерным для современного этапа развития знания. Так возникли и кибернетика, и теория игр, и другие направления современной научной мысли. Их предмет не особая часть материи, как это верно применительно к таким «традиционным» наукам, как физика, химия, биология, астрономия, геология и т. д., а некоторый тип отношений, реализация которых возможна на самых различных материальных субстратах, образующих в таком случае особого типа системы—знаковые, изучаемые семиотикой, управляющие, изучаемые кибернетикой, конфликтующие, изучаемые теорией игр и т. д.

Этот подход оказался очень плодотворным. По-видимому, это объясняется тем, что проблемы обнаруживают больше единства друг с другом в том случае, когда они относятся к одному и тому же типу отношений, чем когда они объединяются одним и тем же типом вещей. Об этом свидетельствует и материал, изложенный в книге Ладислава Тондла.

Последуем за автором в надежде сделать с помощью сопоставления точек зрения материал его книги более понятным советскому читателю и, быть может, в некоторых случаях более интересным для него.

Книга начинается с краткого исторического введения. Нам нечего к нему добавить кроме того, что уже было добавлено выше о соотношении между семантикой и семиотикой и о связи появления семиотики как науки с общей тенденцией развития научного знания.

Первая глава начинается с анализа парадокса «лжеца» как основания для четкого различения языка-объекта и метаязыка. Такое различение рассматривается в качестве важнейшей предпосылки исследования семантической проблематики. Для того чтобы лучше разобраться в существе проблемы, лучше понять ее творческое и практическое значение, задумаемся над вопросом о том, каким образом нам удалось овладеть родным, скажем русским, языком. Если бы мы не знали точно, что эта попытка удалась, мы могли бы усомниться в том, что такой успех в принципе возможен. В самом деле, когда мы учим английский язык, нам объясняют его по-русски. Например, говорят, «The table»—это «стол». А на каком языке нам можно объяснить русский язык? На русском же! Но ведь предполагается, что мы его не знаем. В таком случае усвоение русского языка русскими кажется чудом. И тем не менее такие чудеса происходят с каждым. Все дело в том, что русский, как и любой другой «естественный», язык является в терминологии А. Тарского семантически замкнутым. В нем можно формулировать любые выражения, приписывающие любым объектам любые свойства, в том числе и такие, которые относятся не к вещам окружающего нас объективного мира, а к выражениям этого же языка. Поэтому, усвоив значение каких-то слов из наблюдений за тем, что говорят и что при этом делают другие, мы в дальнейшем можем развивать свои знания, соотнося известные нам слова и выражения друг с другом.

Предложения русского языка могут относиться и сами к себе. Нам скажут: «Предложение, которое здесь написано, написано по-русски». Мы это поймем, и нас не будет смущать факт, что это предложение высказывается о самом себе. Никакого парадокса при этом не возникает. Парадокс, однако, возникнет, если мы напишем: «Предложение, которое здесь написано, написано по-английски»—и спросим, истинно ли это? Будучи честными. ответим: «Предложение, которое здесь написано, ложно». И здесь получается: если это предложение истинно, то на его же основании оно оказывается ложным и, наоборот, если ложно, то истинно. Читатель впрове спросить, о каком предложении идет речь: «Предложение, которое здесь написано, написано по-английски» или «Предложение, которое здесь написано, ложно»? Чтобы было ясно, что речь идет именно о втором предложении, его заключают в рамку, в которую не попадает первое предложение. Но откуда мы знаем, что первое предложение действительно не попало в рамку? Ответ на этот вопрос может быть лишь результатом эмпирического исследования. И оно не всегда просто. Мы, например, можем записать первое предложение симпатическими чернилами или молоком и все-таки поместить его в рамку.

А. Тарский опускает вопрос о необходимости эмпирического исследования. Л. Тондл подчеркивает эту необходимость—и в этом несомненная заслуга автора. Однако нам кажется, что ни в этой книге, ни в специальной статье, в которой вопрос о парадоксе «лжеца» рассматривается подробнее, Л. Тондл не идет до конца.

Точка зрения редактора более радикальна. Она состоит в том, что парадокс «лжеца» разрешим в рамках семантически замкнутых языков, если учесть, что эмпирическая предпосылка, необходимость которой показана Л. Тондлом, может быть элиминирована лишь с помощью нового предложения, которое должно быть записано в ту же рамку, что и предложение, утверждающее свою ложность. Кроме этого, необходимо также учесть то упускаемое как А. Тарским, так и Л. Тондлом обстоятельство, что истинность—ложность не может рассматриваться в качестве свойства предложений. Это свойство суждений, выражаемых предложениями, то есть не самих графических знаков, могущих быть записанными в той или иной рамке, или звуков, произнесенных в тот или иной отрезок времени, а свойство того, что в следующих разделах книга Тондла относится к категории смысла. Важность указанного обстоятельства для решения парадокса «лжеца» была, в частности, выяснена в ходе дискуссии об этом парадоксе на страницах ряда зарубежных журналов в 50-е годы.

Однако Л. Тондл не предполагает возможности решения парадокса «лжеца» в рамках семантически замкнутых языков и следует в этом вопросе господствующей традиции, согласно которой понятие истины определимо лишь в формализованных языках и эта формализация предполагает строгое разграничение языка-объекта, на котором можно рассуждать об окружающем нас мире, и метаязыка, на котором можно говорить о языке-объекте. Соответственно, если речь пойдет об анализе метаязыка, для этой цели необходимо использовать метаметаязык и т. д. Иными словами, в качестве исходного образца, в соответствии с которым должны строиться искусственные, формализованные языки, берется не усвоение родного языка, а усвоение языка иностранного с помощью родного.

Нет никаких оснований недооценивать важность той работы, которая проделана в области математической логики в связи с идеей строгого различения уровней языка. Вместе с тем возникает подозрение, не упущены ли возможности, связанные с формализацией семантически замкнутых языков.

С различением объективного языка и метаязыка А. Тондл связывает дальнейшую дифференциацию языка — на семантику, синтаксис и прагматику, которые он понимает как уровни языка. Нам не кажется эта связь достаточно обоснованной. Если считать, что различение объективного языка и метаязыка—это первый шаг, а семантики, синтаксиса и прагматики — второй, то это шаги в разных направлениях. И второй логически является, скорее, первым. Другой же, как мы предположили, даже не обязателен. Синтаксис как отношение между знаками самими по себе, семантика как отношение знаков к обозначаемому и прагматика как практическое использование знаков—это не три уровня, а три счороны, три аспекта знаковой системы

Поясняя существо семантического  отношения. Л. ТонДл приводит известный треугольник Ричардса— Огдена, сопоставляющий слово, мысль и вещь. Автор предлагает другую схему, рассматривая ее как модификацию треугольника Ричардса—Огдена (см. стр. 30). С внешней стороны треугольники почти одинаковы. Но, по существу, преобразование гораздо более значительно, чем это позволяет выразить скромность автора. Если треугольник Ричардса—Огдена имеет только семантический характер, то треугольник Тондла—это выражение семиотического отношения в его целостности, ибо в нем объединены все три аспекта семиотики. Однако вместе с тем спорадически семантический аспект оказался обедненным, ибо исчезла мысль, занимающая одну из вершин в треугольнике Ричардса—Огдена. Она оказалась замененной множеством людей, которые используют язык. Но это все же не эквивалентная замена, ибо указать на человека—это совсем не то, что указать на мысль. Поэтому нам представляется целесообразным в свою очередь модифицировать схему Л. Тондла. При этом нет необходимости для мыслей выделять отдельный кружок. Мысль—это отражение вещи в сознании человека. Следовательно, это отражение между тем, что у Л. Тондла обозначено как В и С. Именно через это отношение знаки А соотносятся с предметами В. Они, конечно, могут соотноситься с В и непосредственно. Но такое отношение знаков к объектам, не опосредованное мыслью, не будет семантическим отношением.

Человек отражает вещи и использует знаки. Знаки обозначают вещи опосредованно через мысль. Обозначим отношение отражения пунктирной линией, отношениеиспользования — пунктирно-точечной и отношение обозначения — сплошной. Каждое из этих отношений имеет определенное направление, которому мы сопоставим соответствующим образом ориентированную стрелку. Чтобы не забыть, что обозначают наши буквы, вместо С нарисуем человека, вместо А—символ, который русским читателем, естественно, будет восприниматься как знак. Символ В оставим на месте, ибо по-русски это первая буква слова «Вещи».

На основании вышеизложенного получим следующую схему.


В этом треугольнике одно из ребер является вместе с тем и вершиной. Это соответствует тому факту, что различие между вещами и отношениями не является абсолютным. Отношение может рассматриваться как вещь и вещь как отношение. В VIII главе своей книги Л. Тондл выражает положительное отношение к этой концепции. Поэтому предлагаемая нами модификация его схемы не является чем-то органически чуждым его построению.

Наша схема, как, впрочем, и схема Тондла, кроме семантических, охватывает также и гносеологическое отношение «отображать». Ему соответствует пунктирная линия. Пунктирно-точечный отрезок выражает прагматическое отношение. Сплошная линия представляет то, что является предметом исследования собственно семантики. Что касается синтаксических отношений, то они должны были бы быть выражены линиями внутри кружка с символом S, Интересна и плодотворна идея применить к анализу семиотических отношений понятия кибернетики. Здесь автор использует и развивает схему языкового общения, первоначально предложенную Черри. Языковому общению сопоставляется канал передачи информации. В соответствии с идеей различения языка-объекта и метаязыка различается канал и метаканал. Метаканал— это канал передачи информации о языковом общении двух коммуникантов, I и II, третьей особе—наблюдателю. Такая дифференциация каналов вполне правомерна. Однако нам хотелось бы отметить, что в противоположность  концепции  Тарского и других, в которой требуется, чтобы метаязык был отличен от языка-объекта, условия оптимального функционирования системы языковой коммуникации не требуют этого. Напротив, хорошо, если язык, используемый для передачи сообщений в канале и в метаканале, был одним и тем же. Автор совершенно справедливо отмечает, что если один говорит по-чешски, другой по-словацки, а наблюдатель не знает ни того языка, ни другого, то в его канале, то есть в метаканале, будет большой шум. Но если он знает тот и другой, нет никакой необходимости, чтобы его собственный язык отличался от того или другого.

В связи со схемой речевого общения весьма интересен проведенный автором анализ условий взаимопонимания. Нам представляется, что он может быть с пользой применен, скажем, в педагогике, поскольку многие трудности в процессе обучения связаны с тем, что учитель и ученики не понимают друг друга.

Третью главу Л. Тондл начинает с анализа ряда семантических понятий, таких, как «выражать», «соответствовать», «значить» и т. д., в обыкновенных, неформализованных языках. Каждое из этих понятий связывается с отношением между языковой конструкцией и определенным состоянием тех, которые используют этот язык. Таким образом, в семантическое отношение включается существенным образом прагматический момент. Это свидетельствует о трудности рассмотрения одних семиотических аспектов в полной абстракции от других. Интересна мысль автора, относящаяся к характеру связи языка и мышления. Общее положение об этой связи конкретизируется применительно к уровню развития мышления. Автор признает возможность существования психических состояний, не находящих языкового выражения. Вместе с тем, чем более развит интеллект, тем более тесной становится его связь с языком. В связи с этим возникает заманчивая идея определения меры рациональности психики.

Такая точка зрения, несомненно, вызовет возражения, в частности, со стороны лингвистов. Однако нам хотелось бы поддержать саму идею дифференциации связи языка и мышления применительно к различным психическим состояниям. Что касается конкретного характера такой дифференциации, то ее определение является, несомненно, задачей эмпирических исследований. Быть может, максимум рациональности сдвинут относительно максимума возможности адекватного языкового возражения. Эта возможность связана с тем, что язык создается людьми, психика большинства которых, естественно, не находится на максимальном уровне рациональности. Поэтому для меньшинства, достигшего этого уровня, может просто не найтись языковых выражений, адекватно представляющих их психическое состояние.

От анализа семантических понятий в обычных языках автор переходит к более сложному анализу формализованных языков. Прежде всего необходимо уточнить само понятие формализованного языка. Автор исходит из определений, данных Р. Карнапом, уточняя их применительно к принятому в настоящее время значению понятия «код». Карнап рассматривает понятие формализованного языка в качестве частного случая семантической системы, под которой понимается набор правил, сформулированных в метаязыке и позволяющих определять истинность предложений языка-объекта на основе определенных условий этой истинности. Кроме формализованных языков, существует, по Карнапу, другой тип семантических систем—кодовые системы, которые, впрочем, можно рассматривать как примитивный вариант формализованных языков. Л. Тондл вообще считает несущественным различие кодовых систем и формализованных языков. Таким образом, определение семантической системы Карнапом фактически является определением формализованного языка.

Поскольку это определение является исходным не только для работы Л. Тондла, но вообще для большинства исследований в области формализованных языков, значимость которых делается все более очевидной, остановимся на этом определении подробнее.

Определение Карнапа относится к понятию, используемому до этого определения. Иными словами, Карнап не вводит в науку новое понятие, а уточняет, эксплицирует старое. Основное требование к экспликации, сформулированное самим Р. Карнапом, заключается в том, чтобы объем того понятия, которое эксплицирует, соответствовал объему понятия, являющегося предметом экспликации. Конечно, это требование не является строгим, поскольку то или иное понятие подвергается экспликации именно потому, что его объем недостаточно определен. Однако на качественном уровне все же, как правило, можно определить, имеет ли место требуемое соответствие объемов. Здесь можно, в частности, прибегнуть к своего рода мысленному эксперименту. Допустим, что будет построена такая знаковая система, в которой не будет различения объектного и метаязыка, но в которой тем не менее можно определить истинность одних выражений на основании истинности других с помощью общего для всех выражений алгоритма. Будем ли мы считать такой язык формализованным на интуитивном уровне использования понятий? По-видимому, да, хотя определение Карнапа этого не позволяет делать.

Далее, допустим, мы имеем дело не с истинностью выражений, а с другим, достаточно четко фиксированным их свойством, например правильностью, осмысленностью, правомерностью, приемлемостью, аналитичностью и т. д. Можно ли строить формализованный язык в таком случае? Положительный ответ на этот вопрос также свидетельствует о неадекватности предложенной Карнапом экспликации понятия формализованного языка.

На наш взгляд, Карнап сделал ошибку, отождествив сущность формализации с одним из возможных методов ее осуществления. Отрицательные последствия этой ошибки, возможно, уже проявились в том, что не были в достаточной мере исследованы другие способы формализации. В частности, по-видимому, многочисленные попытки построить, например, логику вопросов или логику нормативных утверждений в рамках уже имеющихся логических систем, таких, как исчисление высказываний или исчисление предикатов, основанных на понятии истинности, обусловлены именно суженным понятием формализованного языка. Быть может, формализация логики вопросов и логики норм была бы более успешной в том случае, если бы с самого начала они использовали иные способы формализации, чем принятые в уже традиционных областях формальной логики.

Подход к понятию формализованного языка, развитый А. Тарским, несколько отличается от подхода Карнапа, однако в рассматриваемом нами плане это различие не является существенным. В обоих случаях предполагается противопоставление объектного и метаязыка. Но Тарский стремится определить понятие истины, поэтому в качестве исходного понятия он ищет другое и находит его в понятии «выполнения». Л. Тондл находит (стр. 79) подход Тарского с определенной точки зрения более целесообразным, поскольку формализованный язык в обычном смысле этого слова содержит переменные, для которых понятие «выполнения», естественно, является основным. Но нам представляется, что таким образом накладывается еще одно достаточно произвольное ограничение на понятие формализованного языка. В примере языка, рассмотренном Тарским, переменные имеются, поскольку по своей синтаксической структуре он является исчислением классов. Но непонятно, почему нельзя считать формализованными языки, где нет переменных, и языки, где само различение констант и переменных лишено смысла.

Следующая глава монографии Л. Тондла посвящена семантике логических понятий. Термин «логический» берется в смысле Р. Карнапа как противоположность «фактическому». Терминам «логический» и «фактический», вместе взятым, противопоставляется применительно к понятиям термин «коренной». Коренные понятия могут быть конкретизированы или как логические, или как фактические. В качестве примера коренных понятии рассматриваются такие, как «истинный», «неистинный», «имплицирует», «эквивалентно», «дизъюнктивно», «несовместимо». Каждое из этих понятий вводится с помощью определений. Напротив, логические — L-понятия вводятся далее с помощью постулатов, определяющих их отношения к уже введенным «коренным» понятиям. Однако такой способ введения этих понятий не является семантическим в собственном смысле этого слова. Семантический способ предполагает соотнесение языковых выражений с тем, что находится за их пределами. Если фактические понятия относятся к одному, фактически существующему миру, то в противоположность им логические — L-понятия определяются с помощью «всех возможных миров», идея которых восходит еще к Лейбницу. Каждый из возможных миров представляет собой некоторое логическое состояние. Фактически существующий мир представляет в противоположность логическому реальное состояние. Предложение или класс предложений, однозначно описывающий состояние, назван «описанием состояния». Совокупность описаний состояния образует некоторое логическое пространство.

С помощью введенных таким образом понятий легко определяются логические понятия. В частности, предложение логически истинно, если оно истинно для всех логических состояний, то есть истинно во всех возможных мирах. Соответственно, наоборот, L-ложное предложение не истинно ни для какого логического состояния, то есть ни в одном из миров. Предложение L-детерминировано, если оно L-истинно или L-ложно. Предложение является фактическим, если оно не L-детерминировано. Оно истинно для одного — реального состояния.

Концепция Карнапа предполагает, что каждое логическое состояние может стать реальным. Л. Тондл критикует эту предпосылку. Она неверна для естественных языков, а также для ряда формализованных языков, нелогические термины которых находятся во взаимной связи. Нам представляется, что использование концепции «возможных миров» для экспликации логических понятий неудовлетворительно и по другим основаниям. Она • призвана объяснить, каким образом возможно получение тех или иных результатов чисто логическими способами без обращения к фактическим данным. Однако эта концепция не дает такого объяснения. Просмотр всех возможных миров невозможен, если не ограничивается чрезвычайно простыми языками.

Доказать, что та или иная истина относится ко всем возможным мирам, в большинстве случаев можно лишь в том случае, если удастся выяснить, что она получена чисто логическими способами. Но возможность этого мы как раз и собирались выяснить с помощью идеи всех возможных миров. Получается порочный круг в объяснении.

Поэтому естественно стремление найти другие способы экспликации логических понятий. Л. Тондл рассматривает как альтернативу подходу Карнапа использование понятия модели в работах Д. Кемени. Место возможного мира здесь занимает понятие интерпретации. Одно из преимуществ подхода Д. Кемени заключается в том, что он дает возможность уточнить понятие перевода. Однако, как подчеркивает Л. Тондл, этот подход оставляет нерешенными многие проблемы семантики. Можно добавить, что здесь сохраняются и многие дефекты концепции возможных миров.

Фундаментальная семантическая проблема смысла и значения рассматривается в V главе монографии Л. Тондла. Исходным пунктом здесь, естественно, является анализ фундаментальных в рассматриваемом плане работ Г. Фреге, который подчеркнул необходимость различения двух понятий—«смысла» (Sinn) выражений и их «значения» (Bedeutung). В настоящее время необходимость такого различения является общепринятой в семантике. Не вызывает она никакого сомнения и у Л. Тондла. Примеры, показывающие, что у выражений может быть одно значение, но разный смысл, кажутся очень убедительными. В книге Л. Тондла приводится три таких примера. Классический—принадлежащий самому Фреге: «Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда», и два — принадлежах Расселу: «Точка пересечения медиан треугольника a и b» — «Точка пересечения медиан треугольника b и g» и «Вальтер Скотт»—«Автор „Веверлея"».

Мы не претендуем на опровержение общепринятой точки зрения. Но все же хотелось, хотя бы для того, чтобы читатель лучше понял суть проблемы, посеять некоторое сомнение. Начнем с последнего примера. Считается, что слова «Вальтер Скотт» и «Автор „Веверлея"» обозначают один и тот же предмет на том основании, что Вальтер Скотт написал произведение под названием «Веверлей», хотя долго и не признавался в этом. Но зададим такой вопрос: один и тот же предмет — Вальтер Скотт и голова Вальтера Скотта? Несмотря на то что Вальтера Сьотта мы не мыслим без головы, все же большинство скажет, что это, несомненно, различные предметы. Один из этих предметов часть другого. Имея всего Вальтера Скотта, мы имеем и его голову, но не наоборот. Здесь речь идет об отношении в пространстве, то есть об отношении тел. Но если иметь в виду Вальтера Скотта как систему всех тех качеств, которые его образуют, то к ним будет относится как их часть и тот набор свойств, который мы называем «автором „Веверлея"». Имея Вальтера Скотта во всей ценности его качеств, мы имеем и автора «Веверлея». Но не наоборот. Вряд ли имело бы смысл называть новорожденного автором «Веверлея», разве что только будущим. Но каждый знает, что быть будущим, например, доктором — это совсем не то, что быть настоящим.

Если бы точка пересечения медиан a и b и b и g была бы одной и той же точкой, не было бы необходимости доказывать соответствующее положение геометрии. Теорема, которая имеется в виду, определяет отношение между этими точками. Она говорит о том, что эти точки совпадают друг с другом.

Являются ли совпадающие друг с другом точки одной и той же точкой? Вопрос не такой праздный, как может показаться на первый взгляд. Я написал предыдущее предложение и поставил точку. Забыв об этом и будучи обеспокоен тем, что читатель не сможет разделить предложения, я поставил точку еще раз на то же самое место. Значит ли это, что я поставил ту же самую точку, которая уже была поставлена ранее? Тогда это было бы реальное путешествие в прошлое. Скажут, что здесь речь идет не о геометрической точке, а о фигуре, имеющей размеры. Но давайте мысленно уменьшать размеры. В пределе получим геометрическую точку. Будет ли переход к этому пределу означать также скачок во времени назад?

Что касается утренней и вечерней звезды, то этот пример аналогичен тому, как если бы мы сопоставляли «Автора „Веверлея"» и «Автора „Айвенго"». Поскольку связующее звено здесь Вальтер Скотт, поскольку мы усомнились в том, что автор «Веверлея» и Вальтер Скотт — одно и то же лицо, то тем самым должны усомниться и в тождественности «Автора „Веверлея"» автору «Айвенго». Чтобы еще более укрепиться в этом сомнении, спросим, мог ли автор «Веверлея» не написать «Веверлея»? Ответ отрицательный. Для автора же «Айвенго» все наоборот. Соответственно «утренняя звезда» не может не быть видной утром. А вечером она вполне может не быть видна. Для «вечерней звезды» наоборот. Поэтому не является ли требование обязательного различения смысла и значения выражений, восходящее к Фреге, результатом недоразумения, связанного со слишком узким пониманием вещи, отождествляющим ее с неким объемом, занимаемым в пространстве, то есть с телом?

Быть может, следует различать не смысл и значение как разные способы соотнесения выражений с действительностью, а мысли, которые выражаются, и предметы, которые обозначаются? И при этом одна мысль соответствует одному предмету. И наоборот, если выражения обозначают тот же самый предмет, то есть имеют одно и то же предметное значение, то это будет означать, что имеет место та же самая мысль.

Поскольку мысль не всегда правильно отображает мир, может случиться так, что мысль будет, а предмета не будет. Именно это обстоятельство иллюстрируется примерами типа «русалка», «тело, которое находится на наибольшем расстоянии от Земли». Но если исчезнет мысль, исчезает и вся цепь семантического отношения. Это соответствует рассмотренной выше схеме семиотических отношений.

Можно, конечно, сопоставить мысли термин «смысл», а предмету—в предполагаемом широком смысле этого слова — «значение». Но нужно будет иметь в виду, что когда у выражения есть то и другое, то они находятся друг к другу в отношении взаимно-однозначного соответствия. Что же касается «значения» в смысле Фреге, то его учет в плане семантики не представляется в таком случае обязательным. Если же считать, что семантическая характеристика выражения будет неполной, если не будет указан некий объем в пространстве, к которому это выражение может быть отнесено, то необходимо ввести ряд дальнейших уточнений касательно этого объема. Например, то что называем Венерой, может утром расширяться, а вечером сужаться. В таком случае «утренняя звезда» будет и по объему отличаться от «вечерней». Тогда нужно будет дифференцировать «телесное значение1», которое будет различно у обоих выражений, и «телесное значениег», понимаемое как совокупность молекул, образующая эту планету, которая предполагается неизменной. Но логика не помешает предположить, что и число молекул может меняться. В таком случае нам нужно будет попытаться найти «телесное значениез», которое все же сохранится неизменным утром и вечером. Положение станет совсем катастрофическим, если учесть древнюю идею, что «Солнце каждый день новое», — идею, которая применима и к тому, что называется Венерой, и которую, вообще говоря, довольно трудно опровергнуть.

Высказанная в качестве одной из логически возможных точка зрения позволяет по-иному подойти и к проблематике вопросов, приказов и норм. Сознание не только отражает мир, но и творит его. Это означает, что в сознании может быть то, чего нет в действительности. Поэтому нет необходимостти искать обязательно предметное значение вопросов и приказов. Вопрос задается именно потому, что неизвестно, существует ли интересующий нас предмет. Воля, выраженная в приказе, направлена на создание такого предмета.

Рассмотрим те парадоксы, решение которых, согласно Б. Расселу, предполагает различение смысла и значения. Если Х тождественно Y, то все, что сказано об X, можно сказать об Y. Однажды король Георг IV хотел знать, был ли Вальтер Скотт автором «Веверлея». Но неверно думать, что он хотел знать, был ли Вальтер Скотт Вальтером Скоттом. Если Вальтер Скотт и автор «Веверлея»—разные предметы, парадокса не возникает.

Что касается современного короля Франции, который лысый, то следует отметить, что аристотелевская логика, в рамках которой ставится вопрос о применении закона исключенного третьего, как известно, предполагает непустоту соответствующих классов. У нас есть мысль, но нет предмета, ей соответствующего. Если мы совершим монархический переворот и Франция будет иметь короля, он будет лысым или не лысым. Парадокса опять-таки не будет. Для его преодоления, следовательно, нет необходимости различать два типа предметной соотнесенности. Достаточно отличать мысль от объективной реальности.

Изложив расселовскую теорию описаний, автор переходит к методу экстенционала и интенционала, разработанному Карнапом. В основе этого метода лежат глубокие аналогии между разными типами языковых выражений. Его плодотворность убедительно показана Л. Тондлом. Заслуживает внимания анализ различных способов обобщения этого метода. Вместе с тем хотелось бы отметить ряд трудностей, на которые автор, как нам кажется, обращает недостаточное внимание. Они связаны-прежде всего с так называемым принципом экстенциональности, согласно которому свойства отождеств' ляются с классом предметов, обладающих этими свойствами, отношения — с классами соответствующих пар, троек и т. д. предметов, между которыми эти отношения существуют. Такое отождествление создает известные удобства в плане логико-математического анализа. Проводя такое отождествление с помощью введения нейтрального метаязыка, в котором элиминируется различение классов и свойств, Карнап следует так называемой «бритве Оккама»—«entia non sunt multiplicanda» (сущности не следует умножать). Но при этом забывается продолжение этого правила «praeter necessitatem» (без необходимости). Необходимость же различения классов и свойств является очевидной, если исходить из реального языка науки. Никому не придет в голову считать тождественными свойства «иметь размер» и «иметь форму» на том основании, что все, что имеет размер, имеет и форму, и наоборот. Или еще лучше отождествлять свойства «быть ангелом» и «быть чертом» на том основании, что и то и другое соответствует одному и тому же — пустому классу. Поэтому точка зрения Б. Рассела, который в системе «Principia Mathematica» четко различает выражения для классов и выражения для свойств, нам кажется более предпочтительной, чем позиция Р. Карнапа.

Мотивом, побуждающим принять принцип экстенциональности, может служить вера в то, что отождествлять классы легче, чем отождествлять свойства. Однако эта легкость во многих случаях лишь кажущаяся. Рассмотрим пример, приведенный Л. Тондлом. Классы тождественны, если их элементы одинаковы. Тождественные ли классы «человек» и «разумное существо, изготовляющее орудия и использующее язык»? Возьмем автора монографии Тондла и редактора ее перевода на русский язык. Это, несомненно, человеки. Будем надеяться, что они также разумны. Но изготовляют ли они орудия? А как быть с новорожденными? По-видимому, прежде чем отождествлять элементы наших классов, мы должны научиться оперировать с соответствующими свойствами.

Глава о критериях смысла нам представляется лучшей в книге, если не считать следующей главы и двух последних глав, написанных для нашего издания. Автор подвергает детальной и глубокой критике различные критерии смысла предлагавшиеся с позиций тех или иных разновидностей позитивизма. О значении этой критики, в особенности критики так называемого верификационного критерия, уже говорилось в начале нашего послесловия. Заслуживает внимания анализ проблемы диспозиционных предикатов и теоретических понятий. Автор дает убедительную критику эмпиризма, не впадая, однако, в односторонность и выясняя значение использования опытных данных.

Большой интерес имеет изложение проблемы неточности понятий, слабо разработанной в нашей литературе, но имеющей большое значение для методологии науки. Автор четко различает прагматические и семантические аспекты неточности. Следует приветствовать различение автором понятий неточности, многозначности и денотационной неясности.

Восьмая глава посвящена изложению традиционных онтологических проблем, связанных, однако, с современным уровнем развития семантики Автор убедительно показывает, что логика не может быть свободна от каких-либо предположений онтологического характера. Исходя из марксистско-ленинской концепции соотношения общего и единичного, Л. Тондл дает критику номиналистских и платонистских тенденций в современной семангике. Очень интересен анализ проблемы аналитичности и синтетичности. Оригинальной и плодотворной является идея автора о различении степеней аналитичности.

В двух последних главах, написанных автором для русского издания, центр тяжести с критического обзора существующих теорий переносится на ее развитие. Используя результаты, полученные финскими логиками, автор разрабатывает ряд проблем, связанных с понятием семантической информации. В частности, заслугой автора является введение им понятия «достаточной систематизационной мощности».

В связи с проблемами информационной синонимии автор разрабатывает проблему тождества. Замена традиционного «salva veritate» (сохранение истинности) на «salva relatione» (сохранение отношения) весьма интересна и обоснованна.

Свою книгу Л. Тондл заканчивает введением понятия «строгой информационной синонимии», которое может иметь важные практические применения в ряде областей.

Подытоживая приведенный выше беглый и фрагментарный анализ книги чехословацкого философа, нужно сказать, что это очень хорошее, ясное и детальное изложение проблем современной семантики, — изложение, показывающее теоретическую и практическую значимость этой науки и заставляющее думать.