Голосование

Как часто Вы бы хотели принимать участие в работе системного семинара?
 


А.Ю.Цофнас. ГЛЯДЯ НА ПЕЙЗАЖ, НАРИСОВАННЫЙ ЧАЕМ, 2001

Арнольд Цофнас

ГЛЯДЯ НА ПЕЙЗАЖ, НАРИСОВАННЫЙ ЧАЕМ


Нельзя говорить о половине души!

В таком случае мы могли бы одну

половину держать в раю, а другую в аду!

Милорад Павич. Хазарский словарь

Если согласиться с мыслью О.Шпенглера относительно того, что Культуру зачинает гуманитарная интеллигенция (а "хоронят" ее – инженеры), то можно обнаружить, что ХХ столетие в культурном отношении выглядит довольно целостно: век по-настоящему начал Д.Джойс, а закончил его М. Павич.

Именно Джойс, (а не, допустим, Ницше, который лишь выполнял разрушительную работу, ставя под сомнение традиционные европейские ценности и провозглашая необходимость революции в морали), довел христианский персонализм, идею "не человек для субботы, а суббота для человека", по оценке Ст. Цвейга, до "манифестации архииндивидуализма". Именно Джойсу удалось показать, что мысли, чувства, подсознательные стремления и даже – о, ужас!– физиологические побуждения обычного человека, обывателя в течение одного совершенно рядового дня – это приключения, достойные внимания читателя. Следование за жестоким авторским анализом внутреннего мира персонажей, за воспроизведением потока их сознания и бессознательного – души, одним словом,– за многоплановыми разговорами с самими собой способны увлечь ничуть не меньше, чем, скажем, расшифровка древней рукописи, чтение "Одиссеи" или герменевтическое переистолкование всем известного текста.

Что же выпало у Джойса в осадок? А в осадок выпали вполне либеральные по духу идеи: отказ от героики и романтизма (характерных, по К.Попперу, для закрытых обществ), отказ от самонадеянных претензий писателей воспитывать читателя и обращать его в свою веру, признание социума со всем его внешним событийным антуражем и всей его историей вторичным по отношению к индивиду.

Но главное даже не это. Джойс показал, что художественная литература отнюдь не чужда общей для всего человеческого познания тенденции (Аристотель и в этом оказался провидцем!): мышление развивается в направлении от интереса к материалу, к вещам и их свойствам – в сторону интереса к формам и абстрактным структурам. На протяжении ХХ столетия общая тенденция движения познания к релятивизации постоянно отмечалась методологами (между прочим, об этом писал и Ленин в "Материализме и эмпириокритицизме"). Г. Башляр, например, это описал на примерах развития понятий "масса" и "энергия" – от наивно-реалистических "телесных" представлений к все большей их реляционности[1].

Вот и Джойс предложил новую беллетристическую парадигму, которая, хотя и была сразу же высоко оценена литераторами, тем не менее, не слишком вдохновляла на подражание: следовать трудным путем Джойса, кажется, так больше никто и не решился. А ведь в литературе, как и в истории философии, поворотные моменты наставали не тогда, когда кто-то расширял предметную область или даже выражал необычный взгляд на неё, а тогда, когда предлагался новый метод, новая форма. С методологической точки зрения чтение "Улисса" требует серьезных интеллектуальных усилий: оно напоминает упражнения по применению системного подхода, суть которого, между прочим, в те годы не была еще вполне осознана даже методологами науки.

Джойс сосредоточивает внимание читателя не столько на содержании, сколько на структуре – без этого роман вообще не может быть понят. Явная и латентная структуры текста таковы, что они должны выявить гораздо больше характеристик персонажей, чем очевидный набор событий. Сюжет даже как будто намеренно обеднён, но зато автор предлагает понять героев разными способами и на разных уровнях глубины, т.е. построить на романе сразу несколько системных представлений по различным концептам. Роман можно прочитать просто как 18, хотя и связных, но относительно автономных эпизодов из жизни дублинцев. Поскольку в романе фотографически точно отображены как место его действия, так и действительные события из жизни автора, он может быть прочитан просто как очерк реальной жизни и нравов. Однако автор настаивает на том, что каждый эпизод и каждый герой должны быть сопоставлены эпизодам и героям "Одиссеи". Поиск смысла поступков героев через структуру гомеровского произведения позволяют построить новую систему на том же содержании, а внутренняя жизнь дублинцев при этом приобретает эпические черты. Кроме того, автор настаивал и на других, неожиданных для романа, концептах – формах, в которые можно уложить интерпретации текста – он, например, указывал, что с каждым эпизодом романа связан определенный орган человеческого тела, вид искусства или науки, определенный символ и цвет. Наконец, невозможно не обратить внимания на то, что ряд эпизодов написан в различных языковых стилях – от формы газетного репортажа и анекдота до пародии на катехизис и до сплошного потока сознания, без единого знака препинания на десятки страниц,– а это заставляет строить на материале романа еще одну систему, а именно формально-стилистическую, раскрывающую характеристики героев может быть даже лучше, чем любые прямые описания.

Кажется, единственное, чего не предложил Джойс своему читателю, это … самому составить роман. Но именно этим и закончил ХХ век М.Павич, поставивший своей целью "открыть новый способ чтения, а не новый способ письма". Либерализм наконец-то доведен до логического завершения! Если Джойс – в духе структурализма (ср. с установками Ф.де Соссюра, а затем К.Леви-Стросса) – склонен был указывать "последние", "вечные" структуры, с помощью которых события могут быть интерпретированы (и, таким образом, при всем своем либерализме, все же не освободил читателя от писательского диктата), то Павич действует в духе постструктурализма: вот тебе, читатель, отдельные тексты-файлы, а уж ты, будь добр, сам потрудись на ниве их систематизации в роман: хочешь – следуя христианской, мусульманской или иудейской традиции, а не хочешь – оставаясь в рамках уютного скептицизма ученых ("Хазарский словарь"). Смысл романа и степень его целостности зависит уже от читателя.

Желание автора стереть грань между читателем, писателем и героями простирается теперь столь далеко, что читатель обнаруживает, что сам попадает в сети героев ("Пейзаж, нарисованный чаем"[2]) – вплоть до того, что героиня влюбляется в своего читателя и тот сам ведет ее к неизбежной гибели. Это она говорит: "Неужели ты полагаешь, что только ты имеешь право на книгу, а у книги нет права на тебя? Почему ты уверен, что не можешь быть чьей-то мечтой? Ты уверен, что твоя жизнь не просто вымысел?" (Почему бы и не принять эту игру? Кому не случалось "жить в книге"? Но что за жизнь без взаимной любви!? Тем более, что героиня – Витача Милут – это не сама ли Вита, Жизнь, не любить которую невозможно, но и любить дано не каждому?).

Впрочем, автор не "умывает руки ракией" и не уходит за кулисы, а, напротив, поднимается на подиум – в полном, надо сказать, соответствии с духом толерантности и метафизическим итогом философии ХХ в. – с универсалистической парадигмой[3]: не выбирать себе "подходящую по размеру" идеологию, какую-либо одну из альтернативных точек зрения, не отдаваться ей безоглядно и не кидаться в смертельный бой, а посмотреть на них все с мета-территории. С подиума Павич любопытствует: как же все-таки станут складывать книгу читатели? А так же, как живут его герои: каждый в соответствии со своим психологическим типом и со своей правдой – правдой кенобитов и правдой идиоритмиков[4]. Поэтому и предлагается читать роман двумя способами – либо "по горизонтали" (для кенобитов), "либо по вертикали" (для идиоритмиков).

Автор полагает, что племена кенобитов и идиоритмиков существуют извечно – такова природа человеческая. Древо жизни приносит плоды обоего пола. Сердца кенобитов исполнены тишины, они ближе к природе и поклоняются Агнцу, Солнцу, своей общине. В сердцах же идиоритмиков царит молчание, они – прирожденные индивидуалисты, а поклоняются они воде, Рыбе, ночным светилам. При этом "каждый идиоритмик молчит сам по себе, а кенобиты хранят общую тишину".

Идиоритмики считают, что "…только молчанием можно достичь Бога, но не криком", легко впадают в идолопоклонство, не терпят друг друга, чтят Дух, идеи, а не людей, культ Храма для них сильнее культа своего народа. Их жизнь порой уходит на поиск одного единственного слова, способного перевернуть души. Связей друг с другом они не поддерживают, "каждый сам себе косу плетет и сам стрижется". И общих врагов у них нет, поскольку они вместе никогда не бывают. "У них есть культ матери и нет культа женщины-любовницы. Им принадлежит ночь, символ их жизни".

Кенобиты же, напротив, "не направляют лелеемую ими тишину навстречу Богу, но воздвигают ее, точно плотину, перед той частью мира, которая им не принадлежит и которой они хотят завладеть". Они предпочитают есть пищу, приготовленную на общем огне, стирать белье, как в армии,– в общем котле, чтобы не было у них ничего своего. И Храм для них гораздо менее значим, чем братия во храме. "Ибо подлинный монастырь – не стены, но его святое братство в нас".

Не удивительно, что эти два рода-племени (если они действительно так альтернативно разделены) понимают друг друга плохо, живут как бы в параллельных мирах: "… молчание одних не… слышно в тишине других". Их попытка понять параллельный мир ведет к осознанию собственной односторонности, а осознав свою половинчатость, они мечтают "…стать кем-то другим, стать тем, кем не были в своем отечестве: из одиночек – общинниками, из идиоритмиков – кенобитами". Но чтобы переменить свою принадлежность к одной из каст, "надо покинуть свою родину, переменить фамилию, паспорт, забыть один язык и выучить другой и все начать сначала", а это рискованно, чревато смертельным исходом.

Если продолжать эту игру, то я тоже должен бы спросить себя: а кто, собственно говоря, сию минуту находится по ту сторону этих строк? Тот ли, кому кажется, что мир поделен на те самые рубрики, по которым проведены границы между университетскими кафедрами, специализированными советам по защите диссертаций и академическими журналами? Тогда я услышу, как мне говорят, что я нарушаю правила игры, размываю стены Храма Мудрости, что о романах Джойса и Павича следует писать не в философский, а в литературоведческий журнал, но уж если все-таки в философский, то почему бы так прямо и не назвать статью: "Писатель и читатель в теоретико-системном контексте". Или – тот, кто полагает, что мудрость не ограничена стенами, а границы знания условны, и что не важно, кто сказал – писатель, психолог, литературовед или философ по должности – главное, чтобы в нас самих не угасал культ матери Афины? И тогда мне, может быть, придется выслушать совет в духе философского постмодерна: стереть еще и другие границы культуры и вовсе перестать беспокоиться на этот счет. Ба! Да это не те ли самые идиоритмики и кенобиты? Но в таком случае и у меня нет иного выбора, кроме как занять позицию толерантного универсализма и попытаться что-то сказать как в духе одних, так и потрафляя вкусам других, не только "по горизонтали", но и "по вертикали". В конце концов, и в самом деле, как говорит Павич, "нужно стремиться к двойному отражению, двойным зеркалам, одинарное отображение нужно повторить, сделать его двойным, чтобы узреть истинный прообраз. Только таким путем лику человеческому возвращается истинность и вечность".

Ясно, что на классификацию "кенобиты – идиоритмики" можно посмотреть с разных сторон. В психолого-характеристическом смысле возникает, например, вопрос о полноте классификации. М.Павич описывает два modus vivendi, два способа выстраивать свою систему жизни. С системной же точки зрения, т.е. с такой точки зрения, когда жизнь представляется в виде такой вещи, структура которой соответствует заранее фиксируемому концепту (определенному смыслу, цели, если угодно), каждый сам находит свое место в этой жизни: кенобиты среди тех, кто отождествляет себя с субстратом, "материалом" системы и может быть назван "субстратниками", а идиоритмики – это "структурники", они отождествляет себя с теми, кто вменил себе в обязанность охранять существующие или выстраивать заново структуры, смысл которых следует установить, но задан этот смысл не ими[5].

Кенобиты – это общинники, те, кто в дорогу отправляется непременно большими группами, родина для них там, где они сами. Это им человечество обязано великими переселениями народов, это они и теперь охотно переселяются и живут относительно замкнутыми диаспорами. Эти читатели, говорит Павич,– "национальная партия своей родины, они не знают языков, не владеют речью, они чтят культ отца и традиций, они – борцы за веру, у них нет никакого имущества, даже собственной рубашки, ибо они считают своим все, что есть на земле". Они ценят все, что укладывается в некоторые четкие формы: "Из семи свободных искусств, унаследованных от античной Греции, точными дисциплинами – арифметикой, геометрией, музыкой и астрономией, а также производными видами деятельности – занимались общинники…". Частенько они практичны – именно из них получаются талантливые строители. И только они держат в своих руках всю мощь родины, но… лишь "до тех пор, пока родина не рухнет в пропасть". Автор сообщает про гору Афон, что "покуда все братства на Святой горе жили общинами, там свирепствовал голод".

Идиоритмики – другие. Эти, другие, живут в душевном одиночестве, словно в пустыне, служат не народу, а принимаемой ими идее. Им кажется, что и жить нужно не когда хочется, а пока нужно. Они непрактичны, склонны к гуманитарным занятиям, только они оказываются мастерами в "триумвирате словесных, неточных дисциплин – грамматике, риторике и метафизике". Однако, как ни странно, именно они, при необходимости, оказываются порой прекрасными организаторами, менеджерами, как теперь говорят, и "если народ, к которому они принадлежат, дойдет до нищенского посоха, они берут на себя тяжкую миссию вызволить его своим горбом". В романе один идиоритмик становится настоятелем Афонского монастыря, и именно при нем монастырь достигает наивысшего расцвета благодаря блестящей организации работ. Но… когда приходится делать роковой выбор – между спасением монастыря или спасением человека в нем, выбор делается в пользу храма, а не братии, в пользу идей, а не людей.

Различны кенобиты и идиоритмики и в интеллектуальных устремлениях, в путях, которые они выбирают для получения знания, а, следовательно, как раз в способах чтения книг. Способы эти подчинены известному психологам принципу компенсации – каждый уравновешивает себя тем, чего у него недостает: кенобит-субстратник устремлен к познанию структур, которым он подчинен, а идиоритмик-структурник – к поискам "изначального" смысла структур, т.е. концептов, которые на этих структурах выполняются.

Про кенобитов-коллективистов М.Павич говорит, что, читая, они, мало интересуются словами и их смыслом, а только сюжетом, как полководец, который "не обращает внимания на отдельных солдат своей армии, не помнит их фамилий". Они, прежде всего, заботятся, "чтобы все было по порядку и по правилам, забывая, что "…хорошо устроенный, совершенно организованный, предусмотрительно гармонизированный мир ведет прямехонько в грязь и в пропасть". Надо полагать, это они – зрители бесчисленных сериалов, где, кроме сюжета, больше ничего нет.

Зато идиоритмики больше всего устремлены к разгадке сокровенного смысла, к алетейе, потому что они "решают все проблемы по вертикали, читая сверху вниз, и больше любят слова, чем скрещения слов, бросают взгляд только в текст с инструкцией, как решать, а на сам кроссворд… обращает мало внимания. Их словно мать грудью из-под колена кормила…".

Для наглядности эти пути можно различить формально-схематически. Поскольку речь идет об описании структур и о поисках определенности, воспользуюсь для этого языком тернарного описания (ЯТО)[6], специально для этого приспособленным. Тогда путь познания (текста или жизни вообще – не важно) у кенобита выглядит так:

iA t(*iA) F [iia(*iA)] F [(iia*)t] F ([iia(*iA)])[(iia*)t]

(Может быть, еще не все знакомы с указанными в сноске работами по ЯТО, поэтому расшифруем символы. Здесь A произвольная, "любая", "какая угодно" вещь, например, книга Павича или Джойса, или монастырь на горе Афон, a – неопределенная, "некоторая", "какая-нибудь" ( но не "любая"!) вещь, t – напротив, вещь определенная, т.е. "вот эта" вещь. Символ i – йота-оператор – указывает, что речь идет о "той самой" вещи, которая уже обозначена этим символом (или таким же количеством этих символов) ранее. Вещи, свойства и отношения различаются функционально и, соответственно, если символ вещи стоит справа от круглой скобки, он обозначает свойство, а слева – отношение. Звездочка – * – указывает изменение обычного направления предикации на обратное; так что t(*А) читается не так, что "любая вещь находится в определенном отношении", а, напротив, как "определенное отношение установлено в любой вещи". Формула, которая не заключена в квадратные скобки – открытая, читается как суждение, а заключенная в такие скобки – замкнутая, концептуальная, читается как "понятие": так что [t(*А)] уже обозначает "определенное отношение произвольной вещи". Наконец, F – не символ ЯТО, а просто указательный палец. Этот метасимвол введен специально для данной схемы. Кенобиты могут и не знать, что указывать пальцем направление движения, хотя бы и движения мысли, считается неприличным).

Схема говорит следующее. Кенобит, естественно, начинает с того, что в произвольном тексте (или ситуации, или просто предмете – все равно) обнаруживает некоторые отношения, скажем, сюжет. Затем читатель-общинник, не обращая особого внимания на тонкости смысла слов, обнаруживает различные отношения героев, не обязательно сводимые только к сюжетной линии, и , на последнем этапе, приписывает этим отношениям заранее определенное свойство – быть именно тем, что зафиксировано, в данном случае, свойство "работать на сюжет". Структура текста у него – сюжетная структура. Таким образом, текст понят, представлен как система, ибо структура его соответствует обнаруженному в тексте же свойству реализовать определенный сюжет. Точно так же могли быть заранее зафиксированы и другие отношения – литературный стиль или стихотворный размер, например. Здесь важно то, что в качестве системообразующего свойства всегда предлагается нечто, первоначально рассматриваемое как отношение.

Обращаю внимание на то, что определенное отношение (в функции свойства!) именно предписывается тексту, потому что процедура понимания всегда субъективна[7]: не только критики романов, но и вообще все, кто стремится что-либо понимать "похожи на студентов-медиков: они всегда считают, что писатель страдает той самой болезнью, которую они в данное время изучают". Вот почему и монастырь на Святой горе для кенобитов-субстратников являл собой лишь одну из возможных реализаций их идеального "сюжета" – "был всего-навсего воплощением какого-то иного города, города их грез. И этот иной, небесный, град общинники носили в себе, и он был неколебим, не зависел от земных сооружений, но напротив они зависели от него и создавались по его образу и подобию…".

Мы можем теперь, соблюдая приличия, избавиться от указательного пальца и рискнуть дать определение "понимания по-кенобитски" (метасимвол U в определении – от англ. Understanding. Стрелка ® – это импликация.):

(iA)Uken =df iA([iia(*iA)])[(iia*)t]                      (1)

Путь чтения и, вообще, получения знания идиоритмиками, как сказано, иной: они, в первую очередь, интересуются словами, их красотой, смыслом, этимологией. (Как тут не вспомнить знаменитое "Язык говорит человеком"!). Интересуются не только словами, конечно: "Для них перспектива внешнего и зримого была всегда весьма значима. …Для них монастырь со своими стенами… являл тело Господне на земле. …Они оберегали и любили его и ни за что на свете не отреклись бы ни от единого камешка в нем. Все, что они делали, они подчиняли этому главному принципу".

Но идиоритмики, как и кенобиты, тоже следуют по накатанной дороге, и эта "дорога, как и все дороги, думает за них, прежде, чем они успевают на нее ступить". Только дорога-то несколько иная: сначала фиксируется свойство данного текста передавать определенный смысл, а затем этот концепт, но уже в роли отношения, предписывается различным признакам самого текста. Таким образом, идиоритмик тоже понимает текст как систему, но не с атрибутивным концептом, как кенобит, а с реляционным.

Экономя время читателя, не стану приводить схему, а сразу предложу определение "понимания по-идиоритмически". В ней концептом выступает отношение "отображает смысл" или даже "скрывает такой-то смысл". Идиоритмик как бы хочет избежать каких бы то ни было мыслей о форме – он терпеть не может формалистики:

(iA)Uid =df iA → [(iia*)t]([(iA*)iia])                              (2)

Однако, похоже, М.Павич осознает неполноту своей классификации. Во всяком случае, он не находит в ней места главному герою Афанасию Свилару-Разину. Тот сначала был как будто прекрасным архитектором, да только домá его были хороши лишь на ватмане, а строить их никто не хотел, потому что были они не для реальных людей: не может идиоритмик стать хорошим строителем. А затем его успешная предпринимательская деятельность, уже на пути к ипостаси кенобита, похоже, была неправедной. Павич говорит, что Разин относился к числу немногих, кто может себя числить сразу по разрядам и идиоритмиков, и кенобитов: "Архитектор Разин принадлежал и к первой, и ко второй группе отгадчиков кроссвордов". Однако это-то как раз и невозможно: по максиме "шагреневой кожи" каждый шаг в сторону иной ипостаси – это шаг к гибели. Этот идиоритмик воспроизводил все жилища И.Б.Тито по той же причине, по которой старый архитектор в Стамбуле копировал храм Софии, когда строил Голубую мечеть,– чтобы стать кенобитом. Но им обоим смена ипостаси достается только ценой собственной жизни.

Неполнота классификации становится сразу же очевидной благодаря системному подходу. Ведь в каждой системе различимы концепт, структура и субстрат. Почему, если в классификация включает "субстратников" и "структурников", в ней не нашлось места "концептуалистам"?

Концептуалист – это тот, чье внимание сосредоточено на поиске новых смыслов, он творец новой системы, пусть даже на старом субстрате. Иначе говоря, он тот, кто не ищет концепт в самом тексте, а привносит его извне. Бог весть, откуда и как он этот концепт "достает" – или из других текстов, или из философских изысканий, или путем анализа "жизненного мира", или с помощью феноменологической редукции. Но только он поступает так, как тот же Афанасий Свилар, который, прочитав однажды рукопись книги о нем самом, вроде бы вычитал в ней то, что там реально было, но чего никто другой в ней не замечал. М.Павич немного ёрничает и, приведя небольшой список слов, извлеченных из романа, предлагает читателю поупражняться в концептуализации – самому составить из них систему.

Аватор "Пейзажа" не дал психологической характеристики концептуалиста. Возможно, потому, что раньше, еще во времена джойсовского "Улисса", это сделал А.Эйнштейн. Следуя последнему, можно сказать, что если бы существовали только люди, подобные кенобитам и идиоритмикам, "храм не поднялся бы, как не мог бы вырасти лес из одних лишь вьющихся растений. Этих людей удовлетворяет, собственно говоря, любая арена человеческой деятельности: станут ли они инженерами, офицерами, коммерсантами или учеными – это зависит от внешних обстоятельств… Большинство из них – люди странные, замкнутые, уединенные (Как идиоритмики? Но почему "большинство"? Значит все-таки не все?! – А.Ц.)… Что привело их в храм? …Это желание уйти от будничной жизни с ее мучительной жестокостью и безутешной пустотой, уйти от уз вечно меняющихся собственных прихотей… в мир объективного видения и понимания", чтобы "наслаждаться спокойными очертаниями, которые кажутся предназначенными для вечности", чтобы создать "простую и ясную картину мира, …чтобы в известной степени попытаться заменить этот мир созданной таким образом картиной". …"Высшая аккуратность, ясность и уверенность – за счет полноты". Эти люди, предлагающие принципы и осознающие, "что никакой логический путь не ведет от наблюдений к основным принципам теории", делают это не благодаря "необычайной силе воли и дисциплине" и "не из какого-то намерения или программы, а из непосредственной потребности"[8].

Но все же почему не все концептуалисты (а лишь "большинство") несут на себе черты идиоритмиков? Подсказку опять-таки дает системная методология. Это оттого, что существует два способа задать концепт и определить объект как систему – атрибутивный и реляционный[9]. Мы сейчас увидим, что два способа "концептуального понимания" напоминают способы чтения книг, с одной стороны, кенобитами, с другой стороны, идиоритмиками (в определениях индекс "con.", обозначающий "концептуалиста", – от англ. conception – понятие, замысел, соединение, зачатие):

(iA)Ucon-ken =df iA → ([a(*iA)])t                         (3)

(iA)Ucon-id =df iAt([(iA*)a])                           (4)

Отличие определений (3) и (4) от, соответственно, определений (1) и (2), на первый взгляд, не слишком велико, но существенно: читатели из числа субстратников и структурников выбирают свой концепт для понимания текста из самого текста (да еще и выдвигают это в виде нерушимого методологического принципа: "читать автора – из самого автора"), а концептуалист свободен в выборе концепта. Но ведь именно это и является основанием творчества!

Если не среди героев романа, то где же мы найдем этих самых концептуалистов? Да еще и двух типов!

Не забудем, нам с нашего подиума виден еще один, вероятно, главный персонаж романа – сам автор. Тем более, что он и не пытается скрыть ни себя, ни своих замыслов. М.Павич – изобретатель нового способа чтения и автор, впервые в истории литературы отпустивший читателя "на волю" – несомненно относится к концептуалистам. Причем к концептуалистам разновидности (3) – ведь он больше всего озабочен именно структурой своей работы – таков замысел его творчества: "…в хорошем рассказе хороший язык не обязателен. Красивый язык и красивые слова нужны лишь плохим рассказам". И далее: "Ибо если хорошей притче не нужен красивый язык и красивое слово, то ей просто необходим красивый способ чтения…".

Но тогда и Д. Джойс должен быть отнесен к концептуалистам, но уже типа (4): ведь именно он определенный смысл, приписанный вещам, весьма далеким от описываемых им дублинских событий, предпосылает в качестве реляционного концепта, т.е. в качестве форм, через которые читателю следует понимать свойства этих событий.

Post scriptum. Но при чем же здесь эпиграф о двух половинках души, спросите вы? А при том, что, как намекает М.Павич, "ВСЕ ЧИТАТЕЛИ КНИГИ ВЫМЫШЛЕНЫ. ЛЮБОЕ СХОДСТВО С ПОДЛИННЫМ ЧИТАТЕЛЕМ СЛУЧАЙНО". На самом-то деле все мы частично кенобиты, а частично идиоритмики. Каждый из нас обладает способностью строить системные представления обоими способами. Более того, эти способы понимания текста (и жизни вообще, и природы) не только двойственны, но и дополнительны – в самом, что ни на есть, бóровском смысле этого принципа[10]. Стремясь к универсальности, мы не должны упускать из виду обе эти возможности, ибо: "Пасущий овец разве может ввести кого-то в царский дворец? Пасущий мысли разве может ввести кого-нибудь на небо?". Да вот беда: "…Каждый из нас рождается хромым на одну из своих душ…", каждый в той или иной степени акцентуирован. Но если части души никогда не составляют две половинки ровно, то и распределение их между раем и адом проблематично.



[1] Башляр Г. Философское отрицание. (Опыт философии нового научного духа) // Башляр Г. Новый  рационализм: Пер. с фр.– М.: Прогресс, 1987.– С. 172-200.

[2] Цитаты из этого романа в дальнейшем даны по изданию: Павич М. Пейзаж, нарисованный чаем.– Кн.1: Маленький ночной роман; Кн.2: Роман для любителей кроссвордов.– СПб: Азбука, 2000.– 384 с.

[3] См.: Kuczyński J. Dialogue and universalism as a new way of thinking.– Warsaw University, 1989.– 426 p.; O uniwersalności i jednosci nauki. Zbiór rozpraw.– Centrum uniwersalizmu. Uniwersytet Warszawski. Warszawa, 1993.– 318 s.; Góralski A. O slowniku uniwersalizmu // Wspólnotowść i postawa uniwersalistyczna.– 1999.– ¹ 1.– S. 129-157.

[4] Греч. koiné – общий, koinos bios – общая жизнь; idios– своеобразный, idio – особый, обособленный.

[5] См.: Уёмов А.И., Цофнас А.Ю. Личность в науке на фоне экономического кризиса // Вестник Одесского государственного университета.– Вып.1.– 1995.– С. 59-62.; Уёмов А.И. Системные аспекты философского знания.– Одесса: Студия Негоциант, 2000.– С.65.


[6] См.: Уёмов А.И. Системный подход и общая теория систем.– М.: Мысль, 1978.– С.70-97; Его же. Основы практической логики с задачами и упражнениями.– Одесса: Изд. ОГУ, 1997.– С.212-235; Uyemov Avenir I. The ternary description language as a formalism for the parametric general systems theory: Part 1 // Int. J. General Systems.– 1999.– Vol. 28 (4-5).– Pp. 351-366.

[7] См.: Цофнас А.Ю. Теория систем и теория познания.– Одесса: Астропринт, 1999.– С. 193-233.

[8] Эйнштейн А. Мотивы научного исследования // Эйнштейн А. Собр. науч. трудов.– Т.IV.– М.: Наука, 1967.– С. 39-41.

[9] См.: Уёмов А.И. Системный подход и общая теория систем.– М.– С.120-121.

[10] См.: Цофнас А.Ю. Теория систем и теория познания.– С. 130-134.